Марксист
Приветствую Вас, Гость · RSS 25.11.2017, 14:23
Сталин Иосиф Виссарионович

Нет ничего удивительного в том, что бунтарь стал марксистом: в те годы сам воздух Тифлиса был буквально пропитан марксизмом. В семинарии старшие ученики из социал-демократов (например, Девдариани) внушали своим младшим собратьям (Джугашвили, Иремашвили и др.) идеи марксизма. Вне стен семинарии марксизм занимал доминирующее положение в помыслах грузинской радикальной интеллигенции. Рабочие Тифлиса, в первую очередь железнодорожники, весьма положительно воспринимали деятельность социал-демократических пропагандистов. Члены "Месаме-даси" писали статьи для газеты "Квали", которая под руководством нового редактора Жордания, вернувшегося из Европы в конце 1897 года, стала выходить еженедельно. Кроме того, в лице Жордания грузинская социал-демократия обрела влиятельного лидера.

Устремившегося в том же направлении Джугашвили тоже глубоко интересовала марксистская теория, в которой он стал неплохо разбираться. Покинув семинарию, он продолжал марксистское самообразование, и, хотя в конце 1898 г. Жордания довольно низко оценил уровень его знаний, уже через несколько лет Джугашвили стал весьма сведущим марксистом. Подобное утверждение может показаться несколько неожиданным, особенно если иметь в виду что позднее, вспоминая этот период, он сам называл себя партийным "практиком", и если иметь в виду часто встречающееся представление о зрелом Сталине как о своего рода большевике-прагматике, которого больше интересовали конкретные, чем общетеоретические вопросы.

Несколько ранее Джугашвили представил письменное свидетельство своей теоретической подготовленности, которую он потом продемонстрировал в бакинской тюрьме. В серии статей, опубликованных большевистскими газетами Тифлиса под общим названием "Анархизм или социализм?", он защищал марксизм от нападок грузинских последователей русского теоретика анархизма Петра Кропоткина. За первой серией статей, напечатанных в середине и конце 1906 и начале 1907 г. последовала вторая. Она осталась неоконченной в связи с отъездом Джугашвили в апреле на Лондонский съезд и последующим переселением из Тифлиса в Баку. Расширенный вариант этих статей занимает почти 80 страниц 1-го тома его сочинений. Если бы работа была завершена, то мы имели бы небольшую книгу по марксистской теории, изложенную в форме полемики с противниками-анархистами. Но даже будучи неполным, трактат не позволяет сомневаться в том, что голова автора была буквально нашпигована доступными в то время классическими произведениями марксизма. Он цитирует такие работы Маркса и Энгельса, как "Анти-Дюринг", "Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии", "Манифест Коммунистической партии", "Критика Готской программы", "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта", "Классовая борьба во Франции", "Гражданская война во Франции", "Нищета философии", Революция и контрреволюция в Германии", "Недавний процесс в Кельне", "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Видно также, что Джугашвили хорошо знал несколько основных работ Кропоткина, "Историю социализма во Франции" Поля Луи, ну и, конечно же, сочинения грузинских анархистов, чьи взгляды подвергались критике.

Данная работа показывала, помимо марксистской эрудиции автора, что именно привлекло его в марксизме в первую очередь. Три завершенных раздела касались, соответственно, диалектики, материализма и теории социализма, а также анархистской критики марксизма по всем трем направлениям. Изложить марксизм, пояснял автор в начале первого раздела, - значит изложить диалектический материализм, ибо "марксизм - это не только теория социализма, это - цельное мировоззрение, философская система, из которой само собой вытекает пролетарский социализм Маркса"[5]. За кажущейся классовой пестротой современного общества, писал Джугашвили в конце 1906 г. в статье "Классовая борьба", кроется тот факт, что Россия разделена на два больших противоположных "лагеря" - лагерь капиталистов и лагерь пролетариев, - между которыми классовая борьба с каждым днем усиливается и вокруг которых собираются все остальные группы.

Совершенно очевидно, что в социализме Маркса молодой Джугашвили усматривал прежде всего Евангелие классовой борьбы. Вряд ли стоит сомневаться в том, что здесь нашли свое выражение потребности воинственно настроенной бунтарской личности. Итак, имелось в наличии социалистическое учение, которое делило весь мир на "мы" (униженные и угнетенные) и "они" (могущественные угнетатели, пока что господствовавшие во всех общественных институтах). Это учение побуждало первых непрестанно всеми доступными средствами беспощадно бороться со вторыми и усматривало в социалистической революции достигшую высшей точки серию схваток в затяжной социальной войне. Подобная идеология не только узаконивала ненависть молодого человека к различным формам официальной власти, она также отождествляла его личных врагов с врагами истории, придавала более возвышенное значение желанию жить борьбой с силами зла и одновременно освящала его стремление к триумфу отмщения. Это стремление отразилось в пламенной прокламации, составленной Джугашвили в январе 1905 г. под заголовком "Рабочие Кавказа, пора отомстить!" В ней была дана яркая картина "недовольной России", восставшей против царского самодержавия, о "старческой дряблости" которого свидетельствовали такие факты, как потери в войсках, гибель флота и позорная сдача японцам маньчжурской военно-морской базы Порт-Артур. Перед лицом растущих народных волнений, писал автор, самодержавие, сбросив, подобно змее, старую кожу, надело овечью шкуру (типичное для Джугашвили сочетание метафор) и провозгласило внутри страны политику примирения. И далее: "Слышите, товарищи? Оно просит нас предать забвению свист нагаек и жужжание пуль, сотни убитых героев товарищей, их славные тени витающие вокруг нас и шепчущие нам: "Отомстите!"" Но к голосам теней следовало прислушиваться. Поэтому он писал далее о том, что пора отомстить за товарищей, зверски убитых царскими башибузуками и потребовать от правительства отчета за погибших в сражениях на полях Дальнего Востока, пора осушить слезы их жен и детей и свести счеты за долгие годы страданий и унижений людей, пора разрушить царское правительство!, он уже принадлежал к "твердым". В дискуссиях с Девдариани и другими молодыми марксистами семинарии он в противовес более умеренным левым взглядам проповедовал революционный экстремизм. Более того, существует сходное по содержанию ленинское письмо, которое, однако, не было адресовано лично Джугашвили. Речь идет о брошюре Ленина "Письмо к товарищу о наших организационных задачах", отпечатанной на гектографе сибирской социал-демократической организацией в июне 1903 г. и имевшей хождение среди политических заключенных тех мест как раз в то время, когда Джугашвили находился на пути в Иркутск и Новую Уду.

Явно неправдоподобный характер истории, рассказанной военным курсантам, нисколько не умаляет ее значения. Сопоставляя факты, мы можем заключить, что Джугашвили тогда уже слышал о Ленине и что по пути к месту сибирской ссылки он получил копию "Письма к товарищу", которое произвело на него огромное впечатление. И не удивительно. Сквозь сжатые строки изложения организационного плана била ключом увлеченность Ленина проектом подпольной партийной организации. Как вспоминал Сталин в 1924 г., в брошюре смелыми точными штрихами была набросана программа с множеством организационных деталей, не имевшая аналогии в предшествующей марксистской литературе. Не могло не наполнить чувством удовлетворения и не произвести впечатления на молодого комитетчика из партийного подполья сделанное Лениным в "Письме" заявление о том, что состоящие из профессиональных революционеров местные партийные комитеты, "должны руководить всеми сторонами местного движения и заведывать всеми местными учреждениями, силами и средствами партии".

В письмах из Кутаиси Джугашвили предстает перед нами восторженным учеником, для которого Ленин является величайшим толкователем марксизма в русском движении, "горным орлом" (как указывалось в одном из писем). Причин же для восторгов было немало. Во-первых, ленинская концепция организации профессиональных революционеров как необходимого фактора политической революции подчеркивала важную роль людей, подобных Джугашвили. В соответствии с этой концепцией они становились подлинными творцами будущей революционной истории, а их деятельность в качестве агитаторов и пропагандистов, вносящих в рабочий класс марксистское революционное сознание, превращалась в тот момент в главное партийное поручение, в непременное условие грядущей социалистической революции. Джугашвили был вполне удовлетворен такой идеей. В статьях "Коротко о партийных разногласиях" и "Ответ "социал-демократу"" он жестоко бичевал грузинских критиков "замечательной книги" Ленина "Что делать?"

Рассуждения Ленина относительно необходимости иметь небольшую централизованную, состоящую из отборных кадров и действующую из подполья партийную организацию, кружили голову молодому грузинскому последователю, который не только ненавидел казенную Россию, но и воображал себя таким же борцом и победителем, каким был Коба. В статьях Джугашвили о партии военная образность проступала даже еще сильнее, чем у Ленина. В работе "Класс пролетариев и партия пролетариев" от 1 января 1905 г. он рисовал две сражающиеся России как "две большие армии", каждая со своим "передовым отрядом" в виде политической партии. Авангардом "армии пролетариев", по его словам, являлась социал-демократическая партия, у "армии буржуазии" либеральная партия. Как он писал, пролетарская партия - это не философская школа и не религиозная секта, а "партия борьбы", которая "руководит борющимся пролетариатом". "Боевая группа руководителей", - говорилось далее, - должна быть по количеству своих членов гораздо меньше класса пролетариев, по своей сознательности и опыту стоять выше его и представлять собой сплоченную организацию. Только в таком случае партия-де может обеспечить необходимое руководство "пролетарской армией". Последняя фраза повторялась в статье многократно20. Джугашвили удалось наладить довольно тесные отношения с целым рядом кавказских большевиков в первую очередь с Енукидзе и Орджоникидзе. Более того, он сумел, как мы знаем, создать семью.

Вместе с тем совершенно очевидно, что, несмотря на собственную квазиизоляцию, Джугашвили ощущал потребность в общении. Однако по причинам, указанным выше, а также потому, что с ним было трудно ужиться, данная потребность не была удовлетворена. Этим прежде всего объясняется то воодушевление с которым он воспринял ленинскую концепцию партии, как элитарной организации революционных руководителей, связанных взаимным доверием. В книге "Что делать?" Ленин выступил против принятого в немецкой социал-демократии гибкого правила, касавшегося партийного членства. В особых условиях России, утверждал он, в партию следует принимать не всякого, кто признает ее программу, а только того, кто также готов и способен работать в одной из партийных организаций, обычно как профессиональный революционер. В условиях нелегального существования Ленин считал такие демократические процедуры, как выборы партийного руководства, в принципе нецелесообразными. Вместо этого организация должна была основываться на "полном товарищеском доверии между революционерами". Если кто-то злоупотребит доверием, то для "избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни перед какими средствами". Кроме того, разве настоящий, не игрушечный демократизм не входил как часть в целое в это понятие товарищества?.

Деятельная, дружная и сплоченная общность революционеров-единомышленников существовала лишь на бумаге. Но даже как сугубо теоретическая концепция она приобрела для Джугашвили большой смысл, ибо утоляла неудовлетворенную потребность в единении. Это был тот самый боевой союз, к членам которого он мог с гордостью причислить и себя. Неважно, что союз этот только складывался и что причислять себя к нему можно было пока лишь мысленно. Почему бы, по-настоящему, не поверить в мечту и не постараться превратить ее в реальность? Почему бы не представить себя принадлежащим к нарождающейся общности революционеров, которым предопределено повести армию пролетариев на триумфальную битву с царизмом?

Подобный ход мыслей Джугашвили подтверждает статья "Класс пролетариев и партия пролетариев". В ней он отстаивал большевистскую точку зрения в принципиальном споре (расколовшим партию надвое), относительно условий, которые давали право называться членом партии. Правильной он считал только "замечательную формулировку" Ленина. Партию следовало рассматривать как "организацию руководителей", а прием в члены - как ограниченную акцию, осуществляемую в интересах этой организации. Только "платонического принятия" партийной программы было недостаточно. Допустить в партию болтуна, готового на словах признать программу, было бы "осквернением святая святых партии". И далее: "До сегодняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувствующих. Но после того, как наша партия превратилась в централизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных". Сравнение с крепостью упоминалось в статье неоднократно. "Мы должны, - говорилось в ней, - быть крайне бдительными и не должны забывать, что наша партия есть крепость, двери которой открываются лишь для проверенных". Ущербность формулировки меньшевика Мартова, касавшейся условий приема в члены партии, состояла якобы в том, что для него "партия - не крепость, а банкет, куда свободен доступ для всякого сочувствующего". Но ведь партийная общность была прежде всего союзом борцов. Не банкетом и не гостеприимной семьей, а "крепостью", двери которой открывались только достойным и испытанным. Данная метафора перекликалась с более поздней, когда Джугашвили назвал партию "своего рода орденом меченосцев внутри государства Советского..."

Таковой оказалась ленинская "мечта" о партии, пропущенная через сознание и окрашенная эмоциями его грузинского апостола.
Предыдущая                                                                Дальше
Конструктор сайтов - uCoz